Пидор или нет, какая разница

[sredamadeinest]

Герард Реве
«Тихий друг»
Тверь, «Митин журнал» 2010

Мне кажется, что среди всех характеристик, что можно применить к уходящему 2010-му году в плане определения его значения и знаменательности в истории культурной жизни человечества, самой важной и примечательной будет состоящая в том, что этот год был годом 100-летия Жана Жене. С теми, кто в этом вопросе со мной не согласен, я и знаться не хочу; разделяющие же мое такое мироощущение люди, скорее всего, согласятся со мной и в следующем: в нынешнюю пору даром что векового юбилея Жене если случается такое, что прочитанная сейчас человеком впервые какая-либо книга заставляет его каким-нибудь образом вспомнить о Жане Жене, то эта ситуация служит лишним свидетельством прекрасности этой книги. Разумеется, проза выдающегося нидерландского писателя Герарда Реве (1923-2006) не нуждается в подобных дополнительных — если угодно, ассоциативных — «сертификатах качества», но тут уже — если читающему Реве человеку является образ Жана Жене — имеет место случай вообще, что называется, вопиющей отрады; никуда от нее не деться, когда в очередной раз обнаруживаешь, что между наследиями двух неоспоримых гениев существуют несомненные коррелятивные отношения.

          Повести Герарда Реве «Четвертый мужчина» (1981), «Тихий друг» (1984) и «В поисках» (1995) оказываются для «русскочитающей» публики как раз-таки произведениями, с которыми она смогла свести знакомство лишь в год «Jean Genet – 100»; впервые переведенные на русский язык эти тексты оказались собраны в одну книгу, выпущенную нынче издательством «Митин журнал» и ставшую в его каталоге уже Бог знает каким — до чего же замечательные поводы бывают сбиться со счета! — томом сочинений великого голландца. В знаменитом «романе в письмах» Реве «По дороге к концу» (1963), опубликованном по-русски еще в год кончины автора, Герард Реве, описывая ситуацию, в каковой он на пляже близ Малаги, призвав на помощь свое красноречие (существенно ослабевавшее в силу невеликости познаний Реве в испанском языке), поощрял — путем экстатичного проговаривания сюжетов некоторых своих самых сокровенных эротических фантазий — предававшегося подле его ног мастурбации испанского юношу в его занятии, извинился перед читателем за недостаток у себя воображения, не позволявший ему вывести эту сцену на исключительный драматический уровень, с чем запросто справился бы, к примеру, Жан Жене, который наверняка сделал бы застигнутую за аморальным актом странную парочку жертвами изощренного и правдоподобного насилия со стороны арестовавшего ее жандарма. В повести «Четвертый мужчина» (осуществленная в середине 1980-ых годом Полом Верхувеном экранизация которой хорошо известна русскоязычным синефилам) Жан Жене нигде не называется по своему имени, но прежде кого бы то ни было приходит читателю на ум в том самом месте, где Герард Реве делает признание в том, что несмотря на направляемость его наклонностями его жажды любви в сторону мальчиков и мужчин, он никогда не чувствовал к женщинам — как это присуще в большинстве своем его «эмоциональным собратьям» — презрения, ненависти и страха, и что женщины оказываются для него самыми подходящими партнерами для выстраивания доверительных отношений, самыми адекватными собеседниками для обсуждения вечных вопросов, и, наконец, самыми просвещенными ценителями его книг. Вне всякого сомнения, Жана Жене проще кого угодно выходит представить в качестве наиболее показательного примера такого отличного от самого Реве его в наивысшей степени мизогиничного «эмоционального сородича», чьи книги не только не содержали в себе никаких признаков потенциальной аттрактивности для девушек и дам, но и вообще были написаны так, будто их автор абсолютно игнорировал факт их существовования как доброй половины биологического вида. Впрочем, мне думается, что пассаж Реве об «эмоциональных собратьях» заставит читателя «Четвертого мужчины» вспомнить в первую очередь даже не о романах Жене, а о его знаменитом интервью журналу «Playboy», о той его части, где у Жене поинтересовались о том, интересовала ли его когда-нибудь по-настоящему какая-нибудь женщина. Жене, как хорошо известно, ответил, что таких женщин было аж целых четыре: Пресвятая Дева, Орлеанская Девственница, Мария-Антуанетта и Мадам Кюри, отвергнув тем самым даже предположения о том, что человеческая самка могла занимать его в сексуальном смысле. «Четвертый мужчина» — произведение Реве, как, возможно, никакое другое очевидно указывающее на то, что внутри описанного Реве «эмоционального братства» он и Жене были, мягко говоря, совсем не близнецами; если Вы когда-то не доверились в этом Полу Верхувену, то теперь из, что называется, первоисточника можете узнать, что порой стоило Герарду Реве увидеть красивую женщину — и у него вполне могло начать учащенно биться сердце, а стоило такой женщине приблизиться к нему, так Герарда Реве вполне могла пробить сладостная дрожь. Да больше того! Оказывается, у Герарда Реве имелось весьма четкое представление насчет того, какой следовало бы быть женской груди: разумеется, худенькой и остренькой, похожей на две «сильно вытянутые половины лимончика, супротив силе земного притяжения торчащие вперед». И, как ни тяжело было бы в это кому-то поверить, для Герарда Реве это был отнюдь не отвлеченный идеал: именно такую грудь ему больше всего нравилось нежно ласкать пальцами своих рук, когда ему случалось стоять прямо сзади принявшей его чуть ли не ухаживания (!) особы и неторопливо зацеловывать ей шею, и именно такой конфигурации «сисечки» больше всего нравилось ему вероломно сжимать и мять своими ладонями, когда ему доводилось «грубо брать» (так, как он где-то слышал, это вроде бы называлось) женщину к вящему удовольствию последней.

          Нет, однако, такой интриги, шарм присущей каковой таинственности оказывался бы вечным; любой женщине, что оказывалась в такие приятные для себя минуты в объятиях Герарда Реве, не стоило обольщаться: она могла сколько угодно быть уверенной в том, что привела к себе в дом мужчину, но Герард-то Реве уж лучше кого бы то ни было знал, что ее добыча — ни больше, ни меньше, чем «кот в мешке», или, попросту говоря, педик; Герарду Реве все было очень точно известно насчет себя, и ему было более чем понятно, что желать какую-либо женщину у него получалось до тех пор, пока у него выходило представлять ее желаемой взаправдашним или выдуманным Реве мужчиной, которого Реве желал куда острее, чем даже самую симпатичную ему его поклонницу. Плюс ко всему, пусть Герард Реве умел оценить по достоинству в женщине изящество ее мальчишеских, к примеру, рта, век, ресниц, шеи, но он никак не мог простить ей женственности ее подбородка, бровей или ушей; «не мог простить» — это вовсе не значит, что Герард Реве мог приняться вдруг обходиться с такой женщиной по-хамски; нет, просто он, по-прежнему не отказывая ей в нежности, очень остро — и даже с легкой грустью — ощущал, что изобилие в ее облике безоговорочно женских черт напрочь исключало вероятность того, что он мог бы полюбить эту женщину по-настоящему. Исходя из всего этого, легко заключить, что на гетерочувственность приходилась едва ли и осьмушка персональной эротической вселенной Герарда Реве, однако все-таки эта, если так можно выразиться, «традиционалистская» зона на карте его сексуальной жизни была не настолько ничтожна, чтобы не рассматривать ее как потенциальный фактор, что благоприятным образом мог сказываться на его собственно литературном творчестве, — Герард Реве ведь далеко не единственный в мире художник, ключ к постижению исключительной гениальности чьих произведений возникал соблазн искать в невероятных противоречивостях, отличавших авторову натуру. Однако, как мне кажется, сосуществовавшие в Герарде Реве свойства иметь обыкновения регулярно становиться одержимым мужчинами и допускать более чем нечастые единичные случаи увлечения женщинами вовсе не следует рассматривать как наиболее яркий случай соединения в его характере несоединимых будто бы вещей, потрафивший, дескать, тому, чтобы такая эксклюзивная особенность его личности сообщила бы эксклюзивности и плодам его литературного труда. Дело в том, что случавшемуся присутствию — пусть и редчайшему, и минимальному — в сексуальном рационе Герарда Реве лиц противоположного с ним пола можно дать вполне рациональное — и оттого не поддерживающее флер изысканности, заслуженно сопутствующий его прозе — объяснение: сам Реве, сетуя на свою привычку одновременно порой «поддерживать отношения» или «крутить романы» с несколькими юношами, винил в своем попадании в такие крайне раздражавшие его ситуации свою нечеловеческую жадность, для которой он, по его собственному признанию, малодушно подобрал эвфемизм «большое сердце»; вероятно, иногда — почти случайно — это сердце оказывалось не в состоянии устоять и перед обладательницами, может, и мальчишеских висков, но несомненно женских гениталий, — особенно в тех случаях, когда в кавалерах у таких фемин ошивались юноши особо привлекавшего Герарда Реве типа. А вот за воистину неподдающееся никакому логическому объяснению сочетание в одном человеке несочетаемого может быть принята бывшая хорошо известной Герардом Реве за собой если не привычка, так карма испытывать к существам, физической и эмоциональной близости с которыми он жаждал, одновременные любовь и презрение, чувствовать потребность относиться к ним и с бесконечной нежностью, и с бесцеремонной грубостью. Вот как раз этот внутренний конфликт Герарда Реве, приобретавший, правда, достаточно регулярно параметры совершенной гармонии, вполне вероятно, был той самой непостижимой диковиной, что, находя чудотворное отражение в его прозе, становилась вечным залогом ее волшебства. Потрясающей красоты повести Реве «Четвертый мужчина» и «Тихий друг» (прекрасно переведенные на русский язык прекрасной Светланой Захаровой), которых объединяет не только пора их написания, но и, что ли, «звучность» в них только что тут описанной темы, служат прекрасными аргументами в пользу ненадуманности такой гипотезы.

          В «Четвертом мужчине» писатель по имени Герард Реве отправляется в один из 1960-ых годов в портовый нидерландский городок В. на что-то вроде своей «встречи с читателями», после каковой затевает там интрижку с казначейшей местного литературного клуба и одновременно управляющей местного парикмахерского салона, по ходу этого не совсем привычного для него дела заочно пылко влюбляясь в кого-то вроде жениха этой женщины, которого ему случается увидеть на фотографии. В «Тихом друге» писатель по имени Джордж Сперман, в котором трудно подозревать кого-то другого, кроме как альтерэгового двойника автора повести, в 1981-ом году в Амстердаме реконструирует в памяти историю, случившуюся с ним в Амстердаме же тоже в 1960-ых годах, — когда ему случилось испытать жгучую страсть к мальчику на побегушках в рыбной лавке, но утолить ее выпало лишь в очень ограниченном объеме; в каждом из этих приключений Герарду Реве (ну, или, скажем, если держаться точности — его героям) сопутствовали эти бесконечные мятежи одной крайности его естества против другой: очарование юношами, оказывавшимися в его постели, в комбинации с презрением к ним становились для Герарда Реве лучшим афродизиаком, а когда он принимался этих юношей содомизировать, сердце его разрывалось от одолевавших его взаимосключающих острых желаний — причинять этим юношам боль и не причинять ее им; это что касалось, скажем так, практики, а в части грез Герард Реве в то же самое время мечтал о вечной жизни с идеальным мальчиком, который наделялся бы им статусом вечного божества и почти каждый чей каприз бы неукоснительно исполнялся, но кто был бы навечно же заточен в клетку и, по крайней мере, раз в несколько дней непременно поролся б. Ну а если в грезах Герард Реве хотел немножко уйти в сторону от абстракции и пофантазировать не об идеальном, а о вполне конкретном мальчике, пусть даже и только раз виденном им на улице, то есть сообщить грезам пусть и крайне минимальную, но все-таки вероятность их осуществимости, то чаще всего Герард Реве воображал, как он прикормит, приручит понравившегося ему мальчика, приласкает его, засыплет подарками, но потом непременно ложно обвинит в краже, получив тем самым повод для наказания или для шантажа, что повлечет для «без вины виноватого» неизбежные побои и пытки.

          А вот женщине в эротические фантазии Герарда Реве проникнуть было даже сложнее, чем в его объятия, ну а если иная все-таки в них — в фантазии — попадала, то исключительно ради того, чтобы быть в этих фантазиях покорной рабыней в распоряжении волновавшего Герарда Реве какого-либо человеческого самца, в котором он счастлив был подозревать садистские наклонности; эту рабыню он мечтал преподнести своему фавориту в дар, а в благодарность получить — для начала — если не приглашение принять участие в сексуальной экзекуции над ней, так хотя бы право присутствия на этом ритуале. Чего-то примерно такого как раз и желалось Герардом Реве, когда ситуация в портовом городке В. стала устраиваться таким образом, что ему предстояло провести ночь под одним кровом с его неожиданной пассией и собиравшимся к ней на несколько дней в гости из Германии ее прекрасноликим — по крайней мере, на фотографической карточке — потенциальным будущим мужем (за которым ей был известен лишь один, но существенный недостаток, — слишком скорая эякуляция, что Герарда Реве ничуть к нему не охлаждало), но по-настоящему всласть Герарду Реве, однако, не мечталось, ибо его богатый жизненный опыт шептал ему, что вместо упоительной ночи любви втроем с изощренным пытанием бесправной и униженной наложницы его самого ожидало нечто чрезвычайно унизительное, чего ему хотелось в отношении себя предотвратить, — как минимум, малодушным бегством, а если по максимуму — так и «кровавым бунтом»: «Пусть все подохнут, Кристина в первую очередь, и я тоже, но особенно этот невероятный «Герман», который кончал с Кристиной «на раз-два», но от которого я заводился, может, просто придумал сам себе, но заводился, идиот, так что позволил спрятать себя в комнатке, как прислугу, как какого-нибудь швейцара или лакея... Разве можно было опуститься до такого... Перерезать ему горло или надвое расколоть голову топором, да, вот что мне нужно сделать вместо того, чтобы завтра вечером, как это называется — да так и называется: лежать и дрочить, прислушиваясь к звукам, издаваемым двумя телами; дурацкие крики и всякие причмокивания... Пидор я или нет, какая разница, я ведь все еще могу вести себя как мужчина?..»

          Однако никого Герард Реве в «Четвертом мужчине» не зарезал и не зарубил, но если бы он все-таки это сделал, то повесть от этого едва ли стала бы выглядеть фантастичнее, чем в итоге с ней случилось: все кончилось тем, что пьяный Герман не справился на бешеной скорости с управлением машиной на прилегавшей к пристани дороге и врезался в нос пришвартованного в порту города В. парохода, став тем самым фигурантом первого в истории Западной Европы столкновения автомобиля и корабля. В результате аварии Герману снесло почти полголовы, и когда он пришел в себя в больнице, у него уже был удален один глаз... Между тем, если рассказ, который на своем старте был похож на исповедь, ближе к своему финалу становится похож на сказку, более чем вероятно ведь, что он был сказкой с самого начала, а многие смелые признания «исповедывавшегося» в отношении себя были на самом деле звеньями мистификации; по-моему, Герард Реве был непревзойденным магистром этого искусства. Однако это обстоятельство, как мне кажется, вовсе не делает невозможным или глупым помещение знака равенства между писателем Герардом Реве и чаще всего одноименным с ним центральным персонажем его книг (такая практика постоянно применялась в тексте, который вы уже почти дочитали до конца). Ведь такой знак между ними может быть поставлен отнюдь не только в результате наивного восприятия большинства произведений Герарда Реве как безусловно автобиографичной прозы, но и куда по более достойным резонам: например, в знак безграничного уважения к Гераду Реве за то, что те описанные в его книгах вещи, что не были прожиты им, так сказать, физически, эмоционально он проживал под крепчайшим градусом чувственного напряжения, с прониманием до последнего своего нерва (что тоже было важным залогом неизменной присущести его книгам поразительной красоты). Это особенно приятно констатировать в последние часы года 100-летия Жана Жене, кто наверняка то и дело поступал так же.