sredamadeinest | История грязнопиздой

Диана Батай
«Ангелы с плетками»
Тверь, «Kolonna Publications» 2010

Шерлок Холмс в рамках расследования, послужившего предметом повествования в новелле Артура Конан Дойля «The Adventure of the Copper Beeches» (1892), рассказал своему другу и летописцу доктору Уотсону о том, что порой добивался успеха в раскрытии преступления, проникая в подлинную сущность натуры взрослых людей на основании наблюдений за их детьми; например, замечая в поведении ребенка признаки его аномальной жестокости, вполне резонно, согласно умозаключениям великого сыщика, всегда оказывалось заподозрить его родителей в предрасположенности к совершению злодеяний. И в этой самой истории, известной в русской холмсианской традиции под названием «Медные Буки», Шерлок Холмс блестящим образом продемонстрировал своему компаньону эффективность данного метода: призванный защитить интересы девушки, нанятой будто бы добродушным джентльменом к его сыну в гувернантки, Шерлок Холмс, получив от нее информацию о патологической склонности вверенного в ее попечение мальчика к истязанию животных и насекомых, сделал безошибочные выводы относительно подлейших и противозаконных намерений работодателя своей клиентки. Если мы с вами дадим волю воображению и сумеем представить Шерлока Холмса помещенным в художественное пространство романа «Ангелы с плетками», написанного в середине 1950-ых годов последнею женою великого французского философа Жоржа Батая Дианой, то мы сможем с вами предположить, что Шерлок Холмс смог бы преуспеть даже в более ошеломительном – чем только что описанное – искусстве: прояснять для себя суть характера человека до последней тонкости на основании изучения повадок его домашнего животного, причем на куда более глубоком уровне, чем тот, что позволяет в неумолкном гавканьи собаки различать внятное указание на неприветливость нрава ее хозяина. Ведь точно так же, как манеры, присущие маленькому ребенку, в подавляющем большинстве случаев не являются следствием примененного к нему воспитания, так и привычки, вырабатывающиеся по мере взросления у прирученного людьми четвероногого существа, чаще всего не оказываются плодами его дрессировки; просто и ребенок, и домашний питомец на интуитивном уровне оказываются способными определить для себя некие границы дозволенного им в их повседневной жизни, то есть – исходя из своих ощущений по поводу морального облика своих родителей или хозяев – почувствовать ту грань, не преступая за которую в своих, скажем, шалостях и баловствах, они не вызовут у своих менторов эмоций, что побудят тех к их наказыванию. Ведь можно быть уверенным в том, что Шерлок Холмс не считал, что сынишка мистера Рукасла мог быть лично научен своим отцом отрывать у мух крылья, отрезать у мышей лапы и выдергивать у птиц перья; наверное, Шерлок Холмс решил, что, по всей видимости, черствость и безжалостность, свойственные взрослым обитателям виллы «Медные Буки», столь осязаемо повисли в царящей на ней атмосфере, что младенцу, кому она стала отчим домом, просто не могло прийти в голову вести себя как-то иначе, кроме как предаваясь в своих поступках безотчетной брутальности. А теперь

представим себе Шерлока Холмса внутри книги «Ангелы с плетками» (это сделать не должно быть уж чересчур сложно, ибо история, рассказанная в этом произведении, происходит всего на четверть века раньше выхода в свет «The Adventure of the Copper Beeches», а уж в смысле расстояния для Шерлока Холмса путешествие в лондонское предместье Э. оказалось бы даже более ближней командировкой, чем предпринятая им в «Медных Буках» поездка в Хэмпшир): я совершенно уверен в том, что великого сыщика не провела бы подчеркнутая добропорядочность и безупречность манер двух прекрасных подростков – брата и сестры Кеннета и Анджелы, возвратившихся летом 1866-года в родную Англию после детства, проведенного ввиду карьерных обстоятельств родителей в Индии, и гостящих в доме у родителей своей кузины; как бы ни был серьезен Кеннет в выказывании перед родственниками своих планов поступления в Оксфорд, как ни была бы непревзойденна Анджела в написании с родственников же миниатюрных портретов, как бы ни были прекрасны составляемые братом и сестрой вокальные дуэты, как ни умилялись бы их родственники их скромностью и учтивостью и не восторгались бы сочетающимися в них чувственностью и благоразумием, Шерлок Холмс наверняка ничего бы из этого не принял бы за чистую монету и нашел бы самый верный способ разоблачить самые темные свойства их естества. Как в «Медных Буках» Шерлок Холмс начал расследование вовсе не по факту преступления, а лишь насторожившись в связи со странностью некоторых пунктов описанного ему контракта по трудонайму, так и в истории с братом и сестрой Шерлок Холмс смог бы учуять запах творимого поблизости насилия в ситуации, когда у всех взрослых причастных к ней людей оказались в этом смысле словно заложены носы. В общем, я думаю, что насчет благонравия Кеннета и Анджелы у Шерлока Холмса возникли бы сильные сомнения, и он подтвердил бы их ненадуманность следующим образом: он нашел бы возможность уединиться в каких-нибудь покоях с сиамским котенком по кличке Незабудка, привезенным Кеннетом и Анджелой из Индии, прилег бы на кровать и обнажил бы перед Незабудкой свой пенис. Через несколько мгновений в расследовании наступил бы ключевой момент: как Рукасл-младший, принимавшийся поджигать каждого попавшего в его поле зрения таракана сразу же, как тот подворачивался ему под беспощадную руку, убедительно свидетельствовал в пользу исключительной преступности и жестокости натуры своего папаши, так и Незабудка, тотчас приступавшая нежно и одновременно настойчиво вылизывать любые человеческие гениталии, кем бы то ни было в ее присутствие оголенные, категорично и неопровержимо обличала беспрецедентную одержимость похотью и экстраординарную приверженность разврату своих хозяина и хозяйки.
Это удивительно, но «Ангелы с плетками» подтвердили еще одну красивую теорию Шерлока Холмса, озвученную им опять-таки в «The Adventure of the Copper Beeches». Когда поезд, в котором Шерлок Холмс и доктор Уотсон должны были добраться до Винчестера, чтобы помочь выбраться из переделки обратившейся к ним за помощью юной леди, удалился на такое расстояние от черты Лондона, что пассажирам стало возможно любоваться по-настоящему сельской местностью с рассредоточенными по ней подле, допустим, олдершотских холмов симпатичными фермами, Холмс сурово пресек охватившее его друга идилльное умиление, столь обычное для городского человека, оказывающегося «на природе»: великий детектив промолвил, что в рассеянных вдоль дороги милейших домиках, красотой каковых Уотсон чуть ли не руковсплекивающе стал восторгаться, совершается куда больше смертельных грехов, чем в самых отвратительных лондонских трущобах, ибо нет более подходящих условий для зарождения у людей злокозненных замыслов, для их вынашивания и их реализации, чем существование в уединенном жилище, ближайшее к которому соседское домохозяйство расположено на отдалении достаточном для того, чтобы отсюда туда не донесся бы, например, детский крик… Нет, особняк под Лондоном, о произошедших в котором в июне и июле 1866-го года драматичных событиях рассказано в книге Дианы Батай, вовсе не был обособленно расположен в нелюдимой глуши, но вот местом средоточия греховности в немыслимой концентрации в этом особняке оказывалось его восточное крыло, из комнат в котором – ввиду архитектурных особенностей строения – даже в ночной тишине других жилых апартаментов в доме не достиг бы даже и вопль, что полностью подтверждало соображения Шерлока Холмса относительно благоприятствования изолированных пространств для творения вероломного насилия. Впрочем, роман Дианы Батай (в девичестве – Кочубей де Богарне, последней любви в жизни Батая, красавицы, происходившей из знатного рода, в котором соединились представители нескольких европейских монарших династий), вне всякого сомнения, был фантазией на тему новеллы не Артура Конан Дойля, а ее мужа и к моменту написания «Ангелов с плетками» отца ее уже семилетней дочери; речь идет о знаменитой эротической повести Жоржа Батая «История глаза» (1928), в каковой точно так же, как и в «Ангелах», два чрезвычайно искушенных в получении изощренных плотских удовольствий разнополых подростка принуждали к разделению с ними их возлюбленных занятий благовоспитанную и богобоязненную девочку чуть их самих помладше. У «Ангелов» оказалась сложная и одновременно громкая судьба: будучи выпущенным в свет в 1955-ом году под псевдонимом «ХХХ» в принадлежавшем бесстрашному лоббисту интересов Генри Миллера в Париже Морису Жиродиасу – и ныне имеющем статус легендарного – парижском издательстве «The Olympia Press», уже через год этот роман оказался в знаменитом «Списке 25 книг», запрещенных к продаже и любым иным формам распространения на всей территории Франции, первым пунктом в котором стояла «Лолита». Диана Батай, чьим главным языком был английский, стала не только одним из первых авторов «Олимпии», специализировавшейся на выпуске на английском книг, у которых не было шансов в некупированном виде оказаться напечатанными в США или Великобритании, но – вместе с Батаем – и своего рода консультантом в вопросах

«редакционной политики»; возможно, если действия Дианы как идейного борца за общее с Батаем дело – ниспровержение с позиции господствующей в социуме ханжеской морали – на художественном фронте вызывали у ее мужа чувство безусловной гордости за жену, то в случае с литературным опытом Дианы Жорж Батай мог почувствовать наряду с гордостью и укол чего-то вроде профессиональной ревности, ибо, наверное, ему было сложно не ощутить, что «История глаза» на фоне первого же (так и оставшегося последним) серьезного упражнения в беллетристике Дианы стала выглядеть достаточно жалковато. Формально не лишаясь признаков классической порнографической новеллы, «Ангелы с плетками» неожиданно оказались и серьезной литературой; серьезной настолько, что сейчас, пожалуй, они выглядят не только одним из ярчайших памятников мировой эротической прозы, но и мастеровитым и основательным опытом увековечивания художественными средствами нравов викторианской эпохи, ничуть не уступающим в исторической достоверности и стилистическом изяществе (ну разве если только в монументальности) какой-нибудь «Женщине французского лейтенанта». Быть может, сейчас эти достоинства «Ангелов с плетками» оказываются более очевидными, чем полстолетия с лишним тому назад, но уж и тогда наверняка Жоржу Батаю это сочинение его возлюбленной не могло не показаться сотворенным на уровне писательского мастерства, существенно превышавшем доступный ему самому, что,

возможно, Батаю – и при жизни немного знакомому со ставшей после его смерти широко применимой к нему идеей о том, что масштаб его философского дарования был значительно крупнее его же литературного (ну, примерно по такой же схеме, наверное, солженицынский дар публициста принято считать существенно превосходящим его художественные способности) – было принимать немного обидно; но ведь действительно: если Батай, торопливо сочиняя «Историю глаза», лишь пытался номинально обеспечить еще не разочаровавший его сюрреализм и эротическим измерением, то Диана, обещая Морису Жиродиасу написать для его издательства книгу, признавалась в сугубо художественных амбициях – создать великий порочный роман, основанный на воспоминаниях о английских пансионах. И в итоге вышло так, что в «Истории глаза» Батай, описав все пришедшие ему в голову эксцентричные способы получения обостренного сексуального удовольствия, уделил характерам своих героев и культурно-историческому фону для творимых ими распутств внимания не больше, чем какой-нибудь рисовальщик комиксов навроде «Бэтмена на луне» или «Сорви-головы на Марсе» должен проявлять к правдоподобию и детализации изображения лунных кратеров и марсианских каньонов (к главному назначению нарратива, мол, это же совершенно не имеет никакого отношения!), а вот у Дианы Батай взяло и получилось написать потрясающий роман не только о пороке, но и об Англии, а, может быть, даже и о том, как чопорность присущего периоду правления королевы Виктории уклада общественной жизни могла потворствовать практикованию самых порочных ритуалов и удовлетворению самых извращенных сексуальных нужд. Представленный в «Ангелах с плетками» случай юной тезки последней британской королевы из Ганноверского клана, кузины Кеннета и Анджелы Виктории – как раз иллюстрация такого механизма; ведь чтобы проявить несокрушимую волю к обретению подлинного счастья – например, к наслаждению тайной жизнью, в каковой ты не просто называема обожаемыми существами «грязнопиздой девочкой» или «распутной хуесосочкой», но и полностью заслуживаешь таких к себе обращений – стоит, возможно, оказаться до отчаяния замуштрованной суровым бытом, предполагающим рутинное неукоснительное соблюдение бесчеловечных правил: еженедельно посещать освященное жилище господа и ежесекундно уповать на божье заступничество, усердно учить французский и аккуратно вести дневник, засушивать в нем гербарий и вязать кружевные салфеточки, не валяться подолгу в постели и не держать руки под столом, пить по утрам гоголь-моголь и в хорошую погоду кататься на жеребчике… Проявлять постоянство в привязанностях и не проявлять сентиментальность на людях.