sredamadeinest | Внутри мечты всесильного дауна, часть I

Маруся Климова
«Профиль Гельдерлина на ноге английского поэта»
Москва, «Опустошитель» 2016

Новая книга Маруси Климовой, в которой под одной обложкой собраны, пожалуй, даже не наблюдения за жизнью, а реакции на реальность, ограниченные временным отрезком 2013-2015 и географией Санкт-Петербург-Париж-Цюрих-Лозанна, наряду с «основным» названием имеет и резервное, набранное помельче, курсивом и в скобках под главным титулом: «Тупое и острое». Эта уточняющая деталь позволяет поставить эту книгу в своего рода оппозицию по отношению к знаменитому труду французского антрополога Клода Леви-Стросса «Сырое и вареное», посвященному индейцам Северной и Южной Америки; Маруся Климова, разумеется, вовсе не оспаривает содержание этого труда, но как бы возражает против широко распространенной среди антропологов практики преувеличивать в своих научных выкладках (касающихся как эволюции человека, так и современного состояния людской популяции) фактор пищевого рациона (например, в части термической обработки пищи и ее доступности). Маруся находит, что деление людей на сытых и голодных (равно как и на питающихся «цивилизованно» и жрущих «варварски») представляет из себя глупый стереотип, не имеющий ничего общего с реальностью, поскольку значительно «более важной системообразующей чертой человеческого бытия является тупость, подобно невидимому магниту притягивающая к себе представителей самых разных национальностей, социальных прослоек и идеологий». Казалось бы, такой вывод предполагает замену голодных и сытых при изучении людей на тупых и умных, но Маруся не видит особого смысла и в противопоставлении человеческих индивидов по такому признаку, поскольку не замечает между тупицами и «умниками» существенной разницы, придерживаясь мнения о том, что если у кого-то вдруг сложилась репутация умного человека, то речь идет все равно о дураке, – с поправкой лишь на то, что за умных людей обычно принимают тех дураков, чья глупость ускользает от окружающих.
Идеальным примером такой ситуации, наверное, может выступать Гераклит, чье изречение про невозможность войти в одну реку дважды кажется Марусе невероятно глупым; только за одно лето Маруся рядом со своей дачей вполне благополучно искупалась в одной и той же реке не меньше двух

десятков раз, в результате чего только укрепилась в своей уверенности в том, что наделять придурков статусом мудрецов у человечества появился вкус еще – как минимум – со времен Древней Греции. Разумеется, Гераклит оказывается пусть и, как принято говорить, «знаковым», но далеко не единственным персонажем марусиной истории человеческой глупости, которую она в своей книге по сути сводит к истории всего человечества; например, Сократ выступает в ней простачком, декларирующим банальности, самой вульгарной и дебильной из каковых Марусе кажется широко известный сократов призыв к познанию самого себя, не коррелирующий адекватно, с точки зрения Маруси, с накопленным человечеством опытом, из которого следует, что чем в меньшей степени человек отягощается знаниями о самом себе, тем в большей ему удается удачно лавировать на волнах жизни. Платон чудовищно разочаровал Марусю уже только лишь одной своей решительной неспособностью врубаться в диалектику, а Ньютон предстает в ее глазах непроходимым дебилом потому, что для отдавания себе отчета в такой очевидной вещи, как существование земного притяжения, ему понадобилось нечаянно уронить яблоко (впрочем, его вину в глазах Маруси несколько смягчает то обстоятельство, что до Ньютона – то есть до XVII века – бесчисленные поколения землян-дегенератов тоже не замечали – или, по крайней мере, не фиксировали в своем сознании – того, что находилось так явно «на поверхности»). Еще один алмаз в марусиной коллекции уличающих человечество в коллективной – можно даже сказать, видовой – тупости доказательств снова имеет древнегреческое происхождение, причем в истории с троянским конем даже тот факт, что затея с помещением внутрь сколоченной из досок гигантской лошади вооруженных отрядов, что называется, сработала, не очень сильно оправдывает в глазах Маруси ее авторов и не сильно возвышает их в интеллектуальном плане над теми, кто на эту ошеломляющую в своей тупости уловку купился; Маруся просто классифицирует этот случай как яркий пример того, что «даунам часто бывает гораздо проще справиться с себе подобными, так как они лучше других понимают психологию своих братьев по разуму». При этом ничуть не менее исключительные, чем отмечаемые Марусей в античности или, допустим, в Средневековье, случаи массового почитания идиотов за гениев Маруся выделяет в куда более ближнем к современности историческом кругу; например, никак не меньшего, чем в Гераклите, мошенника различает она в Ленине, которого Маруся определяет как олигофрена, всю свою жизнь занимавшегося подтасовкой фактов и подменой понятий, весь чей якобы выдающийся и революционный ум на самом деле сводился к тупой упертости и воинственной наглости. Ничуть не лучшего мнения Маруся и о вдохновлявшем Ленина в этих упертости и наглости Марксе, чьи сочинения Маруся считает не содержащими в себе следов никакого другого смысла, который не диктовался бы расчетом их автора сделать свои убожество и неполноценность менее очевидными для современников и потомков. Примерно такова же и суть марусиных претензий к Солженицыну, чью дополнительную – даже не в сравнении с Марксом, а как бы вообще – ущербность она различает в том, что он вышел из тюрьмы даже еще более тупым, чем был до того, как в нее попасть.
Впрочем, не один Солженицын, а почти все писатели кажутся Марусе олицетворением абсолютной глупости; по ее признанию, каждый раз, когда она видит тупые рожи прозаиков (прежде всего – русских), у нее даже возникает желание притвориться поэтессой, – уже просто ради того, чтобы

никому не давать повод думать, что у нее с ними есть хоть что-то – пусть даже и формально – общее. Сущим кошмаром для Маруси оказываются и физиономии философов, неизменно свойственной каковым исключительной тупости, однако, Маруся давно нашла рациональное объяснение, заложенное, по сути, в названии их профессии, фактически свидетельствующей об их любви к мудрости; по наблюдениям Маруси, даже представители грубых рабочих специальностей понимают, насколько человека уродует любовь к труду, которым он занимается, а оттого подчеркнуто презрительно относятся к своим служебным обязанностям, в то время как философы этого просто не догоняют и просто-таки светятся, когда философствуют (то есть, можно сказать, публично признаются мудрости – а, значит, и своей работе – в любви). Почти точно такой же аргументацией Маруся пользуется и при объяснении традиционной присущести глупости и облику филологов; даже несмотря на то, что Марусе иногда нравится определять себя как ницшеанку, она вынуждена признать, что в образе Ницше присутствовала даже удвоенная тупость, поскольку он был философом по роду занятий и филологом – по образованию. Однако пусть Маруся и может, получается, выгодно выделить рабочего человека на фоне философа или филолога, это вовсе не означает, что у нее есть основания в чем-то льстить рабочему классу; напротив, она переносит его очень тяжело, уверенно выделяет в нем самую низкую касту – шахтеров (как своего рода самых тупых среди тупых), но при этом убеждена, что и у работающих не в шахтах, а на фабриках и заводах рабочих никогда в мозгу не бывает больше двух извилин, а также не сомневается, что исключительная дегенеративность представителей рабочего класса была очевидна и тогда, когда Ленин – отдавая себе насчет нее полный отчет – сознательно сделал его главной движущей силой революции. Но и наличие у человека способностей к тому, чтобы предпочесть в жизни физическому труду умственный, вовсе не означает для Маруси автоматического подтверждения его интеллектуальной состоятельности; например, Маруся считает очень тупыми практически всех ученых, потому что они решительно не заботятся о своей внешности (каковая у них чаще всего мизерабельна), или попросту говоря – начисто лишены страха уродства; отсутствие такового Маруся убежденно считает привилегией или красавчиков, или дебилов, а поскольку первыми ученые совершенно точно не являются, Маруся безжалостно определяет их во вторые (при этом

Маруся признает, что когда ученый не отсвечивает своей рожей, а оказывается спрятан за именем автора какого-то исследования, шансы не казаться дураком у него возрастают, чего не случается, например, с писателями; каждый раз, когда Маруся принимается читать чьего угодно авторства роман, тупость его сочинителя перестает быть для нее секретом еще до конца первой главы, а вот авторы научных статей, по ее мнению, могут эффективно камуфлировать свою тупость значительно дольше). Причем если среди рабочих самыми тупыми Марусе, повторюсь, кажутся шахтеры, то среди ученых она в самых безнадежных полудурков выделяет тех, что заняты в космонавтике; в частности, Циолковский и Королев (как на фотографиях, так и при воплощении их образов в игровом кинематографе) всегда представлялись Марусе просто эталонными олигофренами. Но и Маруся не заходит так далеко, чтобы предположить, что Циолковский и Королев могут быть тупее, чем отправляемые благодаря их научным открытиям в космос космонавты; последних Маруся проводит уже совсем по какому-то унизительному ранжиру, то есть как практически совершенно безмозглых, но хорошо натренированных на перегрузки организмов. Можно сказать, что Маруся не видит никаких оснований считать любого космонавта хоть насколько-то – в интеллектуальном отношении – превосходящим тоже представляющих из себя по сути только лишь натренированные тела спортсменов. Или даже иногда не слишком тренированные; порой при столкновении в жизни с шахматистами Маруся поражается тому, что они, держащие в голове огромное количество весьма сложной информации, оказываются тупыми как валенки. Каждый такой раз Маруся сначала не может взять в толк, как, допустим, гроссмейстер может проявлять в любом бытовом действии, не связанном с главным делом своей жизни, неимоверную тупость, но довольно быстро до нее неизменно доходит, что «он ведь тоже спортсмен. То есть не так уж и существенно отличается от прыгуна в высоту или метателя молота», и тогда Маруся резюмирует, «что не стоит слишком доверять непосредственным занятиям того или иного индивида, а чтобы понять, кем он является на самом деле, всегда полезно подняться на одну-две ступеньки вверх по логическому дереву и посмотреть, к какому роду деятельности он принадлежит». В то же самое время и те люди, которые сконцентрированы не на заботе о своем теле, а на развитии своего духа, тоже чаще всего кажутся Марусе носителями весьма примитивного интеллекта; например, кинорежиссуру Маруся определяет как сферу творческой деятельности, в которой наблюдается исключительная концентрация индивидов с ограниченными умственными способностями, поскольку «когда читаешь высказывания даже лучших представителей этой профессии – все эти их рассуждения о профессионализме в искусстве, как они любят людей, озабочены судьбами человечества, до сих пор увлекаются Достоевским и другими образцами мировой классики», невозможно не почувствовать, что в их лице приходится иметь дело с людьми, «изначально отмеченными определенными дефектами в интеллектуальном развитии». Еще более дурного мнения Маруся придерживается относительно медиков, поскольку считает принятую у последних поведенческую культуру залогом того, что слова «врач» и «дегенерат» однажды превратятся в сознании большинства людей в синонимы; кроме того, Маруся регулярно выносит коллективные – необжалуемо признающие виновными в тупости – вердикты не только профессиональным группам, но и этническим, при этом ее список тупых народов в мире составлен по принципу, который немного похож на тот, по которому функционирует Совет безопасности ООН, – в том смысле, что в нем как бы есть и постоянные, и «ротируемые» члены. В последние у Маруси может попасть абсолютно любая нация, представитель которой повел себя в ее присутствии не умно и тем самым вызвал у нее сильное раздражение, – скажем, личная проявленная в присутствии Маруси непозволительная глупость одного португальца или одной немки моментально влечет за собой общенациональную ответственность для всех их соотечественников. К тем же народам, которые могут служить своего рода образцами идеальной тупости в виртуальной палате эталонов, Маруся уверенно относит, например, китайцев, чья готовность всю жизнь заниматься изнурительным трудом за ничтожную плату и при этом есть канцерогенную еду, пить радиоактивную воду и дышать смогом прописывает их в

мироощущении Маруси на самых нижних этажах интеллектуальной иерархии, поскольку примирение с такой формой бытия возможно только на фоне абсолютного слабоумия, причем уже заложенного, можно сказать, в национальный генокод: «естественно, у них всегда найдется оправдание, типа нищеты и тяжелых условий жизни, а на самом деле они просто не воспринимают некоторых тонкостей и нюансов окружающего мира. Что заложено в них на генетическом уровне, думаю. Поэтому данная особенность национального характера вовсе не мешает вполне динамичному и успешному развитию их государства» (причем Маруся подозревает, что с советским государством не случилось такого развития именно потому, что планы уподобить русских китайцам – в том числе и с помощью пропагандировавшего в диапазоне от Василия Теркина до Эдуарда Хиля непробиваемую тупую бодрость советского искусства – в смысле превращения их в жизнерадостных рабов потерпели фиаско ввиду непреодолимого препятствия в лице русской лени). Однако и тупость китайцев перестает казаться Марусе беспредельной на фоне масштабов, которых это свойство достигло у северных корейцев; Маруся определяет КНДР как островок дебилизма, который без атомной бомбы давно прекратил бы свое существование, на основании чего она делает вывод о том, что «именно ядерное оружие в наши дни стало чуть ли не главной опорой человеческой тупости, удивительным образом сосредоточившейся в одной точке земного шара». Благодаря такому положению Северная Корея оборачивается символом тупости, с которой невозможно справиться, в результате чего она принимается выглядеть своего рода моделью идеального мироуложения для массы тупых людей по всему свету, которые никак не могут отстаивать в развитых странах свое право быть не дискриминируемыми (в связи со своей тупостью) с помощью силы (по крайней уж мере, столь внушительной, как ядерная); можно сказать, что Пхеньян начинает казаться им столицей царства справедливости и побуждать совершать туда паломничества (Маруся пророчит ему судьбу своего рода Мекки для даунов, а некоторых недоразвитых – но влиятельных – представителей мировой культуры, ставших в последнее время признаваться северокорейскому режиму в любви, сравнивает с теми западными «левыми интеллектуалами», которые в свое время помешались на революционной Кубе). «Христиане ездят в Иерусалим, буддисты – на Тибет, я сама иногда достаю открытки с замками Людвига Баварского и часами на них смотрю, чтобы зарядиться жизненной энергией, а умственно отсталым личностям приятно сознавать, что где-то в мире есть целая страна, населенная такими же беспомощными и неприспособленными к жизни существами, как они, но никто не может с ними справиться, потому что они находятся под надежной защитой атомной бомбы. И такие мысли помогают им лучше спать, утешают их на чисто символическом уровне»; и хотя Маруся прямо об этом в своей книге не пишет, но выглядит очень правдоподобным, что среди народов, в которых умственно отсталые личности количественно доминируют и определяют все общественные процессы, особенно ярко выделяется ее собственный, то есть как раз русские в настолько малой степени напоминают Марусе разумных существ, что лучшего фан-клуба Северной Кореи, чем Российская Федерация, и представить, наверное, оказывается невозможно, а учитывая разницу даже не столько в размерах этих двух стран, сколько в объемах их ядерного потенциала, можно даже констатировать, что русские позиции в межнациональном рейтинге человеческой тупости выглядят даже предпочтительнее северокорейских. Причем неожиданным образом дополнительную глубину соответствующему ощущению (касающемуся достигающей пароксизма ущербности русских) в современном мире оказывается способен придать продолжающийся в нем российско-украинский конфликт, который словно экспонирует человечеству русскую нацию в максимально невыгодном для нее сравнительном контексте: определяя украинцев как нацию, которой присущ утонченный вкус, Маруся объясняет этимологию этого качества средой проживания, поскольку находит, что, например, туманная романтическая дымка холмов и гор в западных областях Украины с рождения воспитывает в человеке достойные эстетические преференции (забегая вперед, замечу, что в своем презрении к тупости Маруся отталкивается от поклонения вовсе не, разумеется, уму, а красоте), в то время как русские люди, в каком бы регионе своей страны или даже месте своего «компактного проживания» не родились, обречены – уже хотя бы просто в силу убогих пейзажей вокруг – на определяющее значение в формировании их личности двух главных черт русского национального характера: тупости и уродства. По оценке Маруси, окончательное отделение украинцев и русских друга от друга для последних обернулось настоящей катастрофой; по итогам этой реакции русские выпали в осадок, и этот осадок производит на человечество очень гнетущее впечатление. Больше у русских не получается скрывать от мира свою всепоглощающую тупость.